В поисках мирного решения. Ростислав Ищенко

© commons.wikimedia.org / Неизвестный

    Не хотелось бы никого огорчать, но приходится повторить: после абсолютной победы не только над Украиной, но и на Украине, включая все провокации коллективного Запада, даже после потенциального окончательного и бесповоротного искоренения бандеровщины и любых других отклонений украинства, жизнь не наладится – глобальное противостояние сохранится.

Вспомните, противостояние США и СССР. Им не давала возможность примириться не идеология, как думали некоторые, а логика конкурентной борьбы за контроль над глобальным ресурсом. Идеология лишь обслуживала эту борьбу, заявляя преимущества той системы, которой служила. Главный спор шёл вокруг того, кто может обеспечить более высокую производительность труда. СССР капитулировал в тот момент, когда признал, что это смог сделать его идеологический конкурент. Напомню, что по Марксу каждая следующая общественно-экономическая формация побеждает прежде всего в сфере экономики и лишь потом революционные силы отбирают власть у реакционных кругов, не желающих считаться с новыми экономическими реалиями.

При этом в Великобритании, где жил Маркс, реакционные круги, последний раз отказывались делиться властью 9 февраля 1649 года, когда Карл I Стюарт был казнён в качестве действующего монарха (его судили и приговорили к смерти именно как короля, вменяя ему тиранию и измену, то есть выход за пределы полномочий) так как отказывался от любых компромиссов с победившими его в гражданской войне джентри и даже в своей речи на эшафоте отстаивал идею абсолютизма. Больше реакционные круги в Британии такую оплошность не допускали, всегда соглашаясь делиться властью с новыми силами. То есть, если новые экономические реалии победили, а реакционные силы адекватны и согласны на компромисс, необходимость в революции отсутствует.

Ну а если они (новые экономические реалии) не победили? Ведь Ленин, поправляя Маркса, утверждал, что революция не обязательно должна произойти в самой передовой капиталистической стране, называя "слабым звеном капитализма" самую отсталую, которой, правда, почему-то считал Россию, а не Китай, Австро-Венгрию или Италию, куда более отсталые во всех отношениях. То есть телега власти ставилась впереди лошади экономики. В результате выяснилось, что новые экономические реалии, дающие рост производительности труда, так и не родились, новый человек так и не возник. а капиталистическая экономика сохранила свою эффективность. Дальнейшая борьба оказалась бессмысленной, ибо если нет преимущества в производительности труда, то как "новый строй" собирается побеждать?

Принципиальность производительности труда для социалистическо-капиталистического соревнования объяснялась просто. В XIX веке, когда возник марксизм, более-менее адекватным наблюдателям было уже очевидно, что мир конечен. Человек завершает освоение планеты Земля. Больше не осталось территорий вне государственной власти. Ресурсы, рынки – всё распределено, возможность экстенсивного роста исчерпана. Возможным становится только интенсивный рост. Причём достигаться он будет за счёт передела уже поделенного.

Тот же Маркс предрекал установление вначале экономической тотальной глобальной монополии, которая затем приведёт к установлению единого глобального политического устройства. И вот уже из рук этой глобальной империи, которая полностью обобществит производство (ибо глобальная экономическая монополия сольётся в экстазе с глобальной политической монополией в единое нераздельное целое) и должны будут вырвать власть пролетарские революционеры.

Единая экономическая монополия так и не возникла. Но на определённом этапе необходимость экономической интеграции выросла настолько, что потребовала введения единых правил игры во всём мире – единой политической монополии. Вот за это и боролись СССР и США – за то, по чьим правилам будет развиваться мир, и производительность труда была главным аргументом, ибо в ограниченном и освоенном мире, только интенсивный рост позволял развивать существовавшую систему. Поэтому капитуляция СССР была капитуляцией системной – проигравший отдавал первенство более эффективному в общих интересах.

Возможно, так казалось в начале 90-х. Но мир уже был другим. Рост производительности труда уже не спасал систему, а загонял её во всё более глубокий кризис. Товаров давно производилось гораздо больше, чем необходимо человечеству. Задача состояла в том, чтобы заставить людей покупать всё новые и новые не нужные им товары, при том, что резко увеличить их доход система не могла. Отсюда разные кредитные программы, засилье рекламы, доказывающей человеку, что он не человек, если не купил холодильник нового модного цвета, если не поменял машину раз в год, если не одевается в соответствии с модными трендами, требующими два раза в год полностью менять гардероб. Но в этом смысле время тоже конечно – нельзя в единицу времени приобрести бесконечное количество товаров. Значит, при ограниченном объёме глобальных рынков и ограниченной покупательной способности человечества, никакая производительность труда не спасает систему, утратившую (временно или постоянно) способность к расширению.

Система должна коллапсировать. Но, глобальная система делится на региональные и национальные подсистемы, являющиеся такой же системой, только в уменьшенном виде. Раз большая система не может обеспечить дальнейшее развитие, значит её надо ликвидировать. И мы видим быстрое падение американской гегемонии, не менее катастрофичное, чем падение СССР. Точно так же, как республики, наперегонки с западными партнёрами, бросились делить советское наследство, подсистемы глобальной системы, развернули борьбу за глобальное наследство.

Каждая из них рассматривает себя как отдельную систему, а окружающих бывших партнёров, как ресурс для расширения. Каждая может расширяться только каннибализируя бывших партнёров. Каждая не может не расширяться. Они так устроены – никакие законы не смогут остановить стремление систем к расширению. Более того, само стремление к расширению сметёт любые преграды в виде законов и прочих государственных актов, ибо государство – лишь часть системы – надстройка, обслуживающая экономический базис, который, в свою очередь, кормит надстройку. Поэтому государство не может выступить против интересов породившей его системы, не вызвав непреодолимый кризис государственности.

Мы находимся на этапе борьбы за гегемонию нескольких крупных подсистем, стремящихся пожрать друг друга. Да-да, мирная позиция России тоже рассматривается оппонентами именно как стремление их съесть и переварить. Так как Россия является ресурсной кладовой с относительно небольшим населением и готовой к автаркии экономикой, с их точки зрения подобное распределение дефицитного ресурса несправедливо и предоставляет нам односторонние преимущества, которые они хотели бы у нас вырвать и присвоить. Когда выжившие в кораблекрушении дерутся за последнюю буханку хлеба, каждый считает себя правым, так как им руководит инстинкт выживания любой ценой. Те, чьи предки не дрались за свой кусок и не побеждали, не появились на свет ещё до того, как возник человек современного вида.

Система тоже имеет инстинкт самосохранения. И подсистема, считающая себя системой, также сражается за свой кусок. Но конечность пространства, на котором действуют нынешние системы, никто не отменял. Это значит, что идущая между ними осознанная или интуитивная борьба за гегемонию лишь истощает общий ресурс, безвозвратно сжигая часть его в междоусобицах и сокращая время каждой последующей стабилизации. То есть, в рамках действующей системы мы обречены на продолжение борьбы, сколько бы побед ни одержали.

Есть ли шанс на изменение ситуации? Есть. Проигрывающий в рамках системы всегда ищет нестандартный выход, как, например, нашла его Россия в конце 90-х. В результате, количество нестандартных решений приводят к возникновению новой системы, с другими характеристиками и другими принципами работы. Я когда-то говорил и писал, то это может быть переход от экономики расширения к экономике достаточности, а может быть и что-то совсем другое. Просто на данном этапе заметны некие ростки будущего, не вписывающиеся в действующую систему, начиная от демографических предпочтений, заканчивая меняющимся менталитетом "цифровых поколений", для которых зачастую оказывается ненужным то, что их предки считали необходимым.

Возможно, они оформятся в новую систему сравнительно быстро. Зуммерам уже сейчас в районе сорока. Ещё двадцать лет и вся экономика и политика будут находиться в руках цифровых поколений. Возможно, переход будет долгим и сложным – мало хотеть (создатели СССР тоже хотели, а не получилось) надо уметь и мочь – условия должны созреть.

В любом случае, наша задача сохранить мир живым до тех пор, пока новые поколения не найдут новый путь к дальнейшему развитию. Просто сохранить мир. Не улучшить его, просто сохранить, сберечь планету для потомков, не сжечь её в "последнем и решительном" сражении за очередное "светлое будущее".

Ростислав Ищенко